Авторы
Период
  • Новое на сайте
  •  
    Интересное на сайте

    » » » Бытийные аспекты личности в философских одах и эстетических манифестах

    Бытийные аспекты личности в философских одах и эстетических манифестах


    В философских одах Державина человек сталкивается лицом к лицу с вечностью. В поздней философской лирике понятие вечности может конкретизироваться через идею божества и картину мироздания, космоса в целом (ода "Бог", 1780-1784), через понятия времени и исторической памяти (ода "Водопад", 1791-1794), наконец, через идею творчества и посмертной вечной жизни человеческого духа в творении (ода "Памятник", 1795. стихотворение "Евгению. Жизнь Званская", 1807). И каждый раз в противопоставлении человека и вечности человек оказывается причастен бессмертию.

    Написанная под явным влиянием ломоносовских духовных од ода "Бог" практически ломоносовскую картину бесконечности космоса и непостижимости божества, используя каноническую строфу ломоносовской торжественной оды:

    Светил возжженных миллионы

    В неизмеримости текут,

    Твои они творят законы,

    Лучи животворящи льют.

    На фоне этой грандиозной космической картины человек не теряется только потому, что в нем сочетаются земное и божественное начала:

    Я связь миров, повсюду сущих,

    Я крайня степень вещества;

    Я средоточие живущих,

    Черта начальна божества;

    Я телом в прахе истлеваю,

    Умом громам повелеваю,

    Я царь - я раб - я червь - я бог!

    Таким образом, человек сочетаем смертность тела с бессмертием духа: "Мое бессмертно бытие; // И чтоб чрез смерть я возвратился, // Отец! в бессмертие твое". Следующую стадию развития этой мысли можно наблюдать в большой философско-аллегорической оде "Водопад". Как всегда, Державин идет в ней от зрительного впечатления: в начале поэмы он описывает водопад Кивач на реке Суне в Олонецкой губернии.

    Алмазна сыплется гора

    С высот четыремя скалами,

    Жемчугу бездна и сребра

    Кипит внизу, бьет вверх буграми

    Шумит - и средь густого бора

    Теряется в глуши потом .

    Водопад сравнивается с человеческой жизнью, и далее эта аллегория развивается очень последовательно: "Не так ли с неба время льется // Честь блещет, слава раздается ?"; "О слава, слава в свете сильных! // Ты точно есть сей водопад ".

    Державин далее вводит в аллегорию Потемкина, приближенного к трону и опального Румянцева, обыгрывая их фамилии. Румянцев описывается метафорами, созвучными его фамилии: "как румяной луч зари", "в венце из молненных румянцев". Напротив, яркая и громкая прижизненная слава Потемкина, как и сама его личность, уподобляются в оде Державина великолепному, но бесполезному водопаду:

    Дивиться вкруг себя людей

    Всегда толпами собирает, -

    Но если он водой своей

    Удобно всех не напояет .

    Румянцев же аллегорически сравнивается с ручьем:

    Не лучше ль менее известным,

    А более полезным быть;

    И тихим вдалеке журчаньем

    Потомство привлекать с вниманьем?.

    Общечеловеческий характер имеет комментарий к следующей строфе в "Объяснениях": "Водопады, или сильные люди мира, тогда только заслуживают истинные похвалы, когда споспешествовали благоденствию смертных":

    Услышьте ж, водопады мира!

    О славой шумные главы!

    Ваш светел меч, цветна порфира,

    Коль правду возлюбили вы,

    Когда имели только мету,

    Чтоб счастие доставить свету.

    В эволюции жанра философской оды Державина наблюдается тенденция к конкретизации ее объекта: от общефилософской проблемы (смерть в оде "На смерть князя Мещерского") к общечеловеческим аспектам личностного бытия (ода "Бог") к осмыслению в русле этих проблем конкретных судеб своих исторических современников ("Водопад"), а затем объект философской лирики - человек вообще, сливается с ее субъектом - автором философской оды, и она преобразуется в эстетический манифест: размышление поэта о своей личности и творчестве, о своем месте в своей исторической современности и о посмертной жизни поэтического духа, воплощенного в стихотворных текстах ("Мой истукан", 1794; "Памятник", 1795; "Лебедь", 1804; "Признание", 1807; "Евгению. Жизнь Званская". 1807).

    Пора подведения итогов поэтической жизни ознаменована вольным переводом оды Горация "Exegi monumentum..." под заглавием "Памятник" (1795), где нараяду с переводом Горация ("Так! - весь я не умру, но часть меня большая, // От тлена убежав, по смерти станет жить"), Державин вводит в свой текст конкретную поэтическую самооценку: как таковой, этот мотив тоже является горацианским, но его реалии - это поэтическая биография Державина:

    Что первый я дерзнул в забавном русском слове

    О добродетелях Фелицы возгласить,

    В сердечной простоте беседовать о Боге

    И истину царям с улыбкой говорить.

    Этот же мотив - поэтического бессмертия в духе и творчестве - развивается в еще одном вольном переводе из Горация, стихотворении "Лебедь":

    Да, так! Хоть родом я не славен,

    Но, будучи любимец муз,

    Другим вельможам я не равен,

    И самой смертью предпочтусь.

    Не заключит меня гробница,

    Средь звезд не превращусь я в прах,

    Но, будто некая цевница,

    С небес раздамся в голосах.

    В послании "Евгению. Жизнь Званская", в результате знакомства Державина с Евгением Болховитиновым, автором "Словаря русских светских писателей", попросившим у Державина сведений о его жизни и творчестве, снова используется мотив распорядка дня, интерпретированный более широко - как воспроизведение образа жизни, который через совокупность бытовых привычек и ежедневных занятий может сформировать представление об образе человека.

    Державин описывает свою жизнь и задумывается о неизбежной смерти: только память о нем способна пережить его. С просьбой помнить его обращается автор к адресату, слушавшему его при жизни:

    Ты слышал их - и ты, будя твоим пером

    Потомков ото сна, близ Севера столицы,

    Шепнешь в слух страннику, в дали как тихий гром:

    "Здесь Бога жил певец, Фелицы".

    Отвечая на просьбу Евгения Болховитинова о доставке ему сведений о своей жизни и творчестве, Державин написал:

    "Кто вел его на Геликон

    И управлял его шаги?

    Не школ витийственных содом:

    Природа, нужды и враги".

    Объяснение четырех сих строк составит историю моего стихотворства, причины оного и необходимость...".

    Без того, что Державин достиг в своем творчестве, намного превысив поэтические достижения своих предшественников и современников, русская поэзия не поднялась бы до важнейшего открытия лирики русской романтической школы. Автопсихологизм Жуковского, Батюшкова, Баратынского - это следующий шаг поэзии вслед за автобиографизмом Державина. Органическое же слияние автобиографизма и автопсихологизма осуществилось в лирике Пушкина. Так определяется место Державина в истории русской поэзии: он - связующее звено национальной поэтической традиции, переходная фигура на пути от рациональной лирики к поэзии "чувства и сердечного воображения".


    12-05-2013 Поставь оценку:

     

     
    Яндекс.Метрика