Авторы
Период
  • Новое на сайте
  •  
    Интересное на сайте

    » » Анализ текста. Рассказ "Господин из Сан-Франциско"

    Анализ текста. Рассказ "Господин из Сан-Франциско"


    Из истории создания. В начале 1910-х гг. И. А. Бунин много путешествовал по Европе и Северной Африке. Так, он побывал в Египте и даже добрался до острова Цейлон, посетил Францию и провел несколько зимних сезонов на итальянском острове Капри. Первая Мировая война застала писателя на Волге. Эти события, ставшие на длительное время главной темой для многих журналистов и писателей, внешне не коснулись творчества Бунина. Напротив, именно в военные годы в его произведениях стала преобладать экзистенциальная и историософская проблематика. Ведущими темами его творчества становятся судьба личности, судьба России и судьбы мировых цивилизаций.

    Рассказ "Господин из Сан-Франциско" появился в печати в 1915 г. Ранняя рукопись произведения датирована 14-15 августа того же года и называлась "Смерть на Капри". Повествование открывалось эпиграфом из Апокалипсиса: "Горе тебе, Вавилон, город крепкий!" В заключительной книге Нового Завета приводится истолкование этих слов: "Горе, горе тебе, великий город Вавилон, город крепкий! ибо в один час пришел суд твой" (Откровение св. Иоанна Богослова, гл. 18, стих 10). Однако в позднейших переизданиях эпиграф будет снят, поскольку уже в процессе работы над рассказом писатель изменил название. Несмотря на это, ощущение скорой катастрофы, навеваемое первым вариантом заголовка и эпиграфом, пронизывает сам рассказ. Непосредственным импульсом к возникновению нового замысла стало название повести известного немецкого писателя Т. Манна "Смерть в Венеции". Этот заголовок сразу бросился Бунину в глаза, когда он рассматривал книги в витрине книжного магазина.

    Как считают историки литературы, рассказ "Господин из Сан-Франциско" взаимосвязан по стилю и мировоззрению с двумя другими рассказами 1914-1916 гг. - "Братья" и "Сны Чанга", составляя вместе с ними органичную художественно-философскую трилогию.

    Максим Горький восторженно писал Бунину: "Знали бы вы, с каким трепетом читал я "Человека из Сан-Франциско". В свою очередь и Томас Манн был восхищен этим произведением. В частности, он отмечал, что рассказ "по своей нравственной мощи и строгой пластичности может быть поставлен рядом с некоторыми из наиболее значительных произведений Толстого".

    Сюжетная организация. Несложная сюжетная канва произведения повествует о последних месяцах жизни богатого американского бизнесмена, отправившегося со своей семьею в длительное путешествие в Южную Европу. На обратном пути домой они должны были посетить Ближний Восток и Японию. В рассказе утомительно подробно рассказывается о маршруте путешествия. Все учтено и продумано таким образом, что просто не остается никакого места для возможных случайностей. Для своего путешествия богатый американец выбрал знаменитый пароход "Атлантида" -"громадный отель со всеми удобствами".

    Внезапно тщательно продуманный и насыщенный план начинает рушиться. Нарушение планов миллионера и его все более возрастающее недовольство соответствуют в структуре сюжета завязке и развитию действия. Хмурая, постоянно капризная погода - основной "виновник" раздражения богатого туриста - не выполняет обещания туристских проспектов ("утреннее солнце каждый день обманывало"). Бизнесмену постоянно приходится корректировать первоначальный замысел и в поисках обещанного солнца отправиться из Неаполя на Капри. "В день отъезда, - очень памятный для семьи из Сан-Франциско!.. ... даже и с утра не было солнца", - в этом предложении Бунин использует прием предвосхищения скорой развязки, опуская уже ставшее привычным слово "господин". Желая хоть на немного отдалить неумолимую катастрофическую кульминацию, писатель очень тщательно, используя детальные подробности, дает описание переезда, панораму острова, сообщает детали гостиничного сервиса и самые мельчайшие элементы одежды господина, готовящегося к позднему обеду.

    Неожиданно с наречия "вдруг" возникает кульминационная сцена внезапной и "нелогичной" смерти главного героя. Казалось бы, сюжетный потенциал истории на этом исчерпан, и развязка вполне предсказуема: тело богатого покойника будет спущено в трюм все того же парохода и вскоре отправлено домой, "на берега Нового Света". В рассказе Бунина так и происходит. Однако границы повествования оказываются гораздо шире, нежели рассказ о судьбе американца. Через некоторое время выясняется, что поведанная автором история не более чем часть общей картины жизни, находящейся в поле зрения автора. Перед читателем проходят панорама Неаполитанского залива, зарисовка уличного рынка, колоритные образы лодочника Лоренцо, двух абруццких горцев и красочная лирическая характеристика "радостной, прекрасной, солнечной" страны. Движение от экспозиции до развязки оказывается небольшим фрагментом стремительного течения жизни, преодолевающего границы чьих-то судеб и потому не вмещающегося в сюжет.

    В финале рассказа читатель возвращается к описанию парохода "Атлантида",на котором тело мертвого господина возвращается в Америку. Этот композиционный повтор не столько придает рассказу гармоничную соразмерность частей и завершенность, сколько увеличивает размеры картины, созданной в произведении.

    Временная и пространственная организация рассказа. В "Господине из Сан-Франциско" общая картина воспроизводимого автором мира намного шире временных и пространственных границ сюжета.

    События рассказа досконально распланированы по календарю и органично вписаны в географическое пространство. Путешествие американца начинается в конце ноября (плавание через Атлантику) и внезапно прерывается в декабрьскую, возможно, предрождественскую неделю. В это время на Капри заметно предпраздничное оживление, абруццкие горцы возносят "смиренно-радостные хвалы" Божьей матери "в гроте скалистой стены Монте-Соляро" и молятся "рожденному от чрева ее в пещере Вифлеемской... в далекой земле Иудиной...". Точность и предельная достоверность, свойственные эстетике Бунина, проявляются и в тщательности описания распорядка дня богатых туристов. Точные указания времени, перечень посещаемых в Италии достопримечательностей кажутся почерпнутыми из туристических справочников и путеводителей.

    Нерушимый распорядок жизни "господина из Сан-Франциско" вводит в повествование ключевой мотив искусственности и автоматизма цивилизованного "бытия" главного персонажа. Сюжет трижды вынужденно обрывается из-за механического изложения маршрута круиза, затем размеренного отчета о "режиме дня" на "Атлантиде" и, как кульминация, тщательного описания распорядка в отеле Неаполя. Точно также определена последовательность действий господина и его семьи: "во-первых", "во-вторых", "в-третьих"; "в одиннадцать", "впять", "в семь часов". Собственно именно этот доведенный до автоматизма образ жизни американца и его семьи задает размеренный ритм описанию природного и социального мира, попадающего в его поле зрения.

    Важнейшим контрастом этому миру становится в рассказе стихия живой жизни. Эта действительность, неведомая господину из Сан-Франциско, подчинена совсем другой временной и пространственной шкале. В ней отсутствуют графики и маршруты, числоваяпоследовательность и рациональные мотивировки, а потому нет предсказуемости и "понятности". Хотя иногда неясные импульсы этой жизни начинают будоражить сознание путешественников. Вдруг дочери американца покажется, что она видит во время завтрака наследного азиатского принца или хозяин отеля на Капри окажется именно тем джентльменом, которого уже сам американец видел во сне накануне. Однако "так называемые мистические чувства" не тревожат душу самого американца.

    Авторская повествовательная перспектива неизменно корректирует ограниченное восприятие персонажа. Самое главное отличие авторского "всеведенья" - его максимальная открытость времени и пространству, когда счет времени идет уже не на часы и дни, а на целые тысячелетия, на исторические эпохи.

    В самом конце рассказа автор дает картины жизни максимально общим планом. Повествование о жизненном крахе самоуверенного "господина жизни" перерастает в своеобразную медитацию о связи человека и мира, о величии космоса и его недосягаемости людской воле, о вечности и о непознанной тайне бытия. Наконец, финальная зарисовка парохода "Атлантиды" приобретает символическое звучание, сродни одноименному полулегендарному острову, сгинувшему в кипящих водах Атлантического океана.

    Предметная детализация текста Бунина. Бунин называл эту сторону писательской техники внешней изобразительностью. Эту самую сильную особенность мастерства писателя заметил и оценил А. П. Чехов, подчеркнувший плотную насыщенность бунинского живописания: "...это очень ново, очень свежо и очень хорошо, только слишком компактно, вроде сгущенного бульона".

    Бунин был необыкновенно строг именно к конкретности изображения. При чувственной насыщенности и "фактурности" изображаемого любая подробность максимально обеспечена точным знанием писателя. В этом случае показателен небольшой частный пример: "...до одиннадцати часов полагалось бодро гулять по палубам... или играть в...". Для Бунина знание исключительных подробностей - основа писательского ремесла, отправная точка для создания художественно убедительной картины.

    Еще одна особенность творчества Бунина - поразительная автономность, самодостаточность воспроизводимых подробностей, где иногда деталь находится в тесной взаимосвязи с сюжетом, непривычной для классического реализма.

    Автор подробно описывает вечерний костюм главного персонажа, не упуская ни единой детали ("кремовое шелковое трико", "черные шелковые носки", "бальные туфли", "подтянутые шелковыми помочами черные брюки", "белоснежная рубашка", "блестящие манжеты"). Наконец, как бы крупным планом и в манере замедленной киносъемки подается финальная, самая главная подробность - шейная запонка, не поддающаяся пальцам старика и почти лишающая его последних сил. Параллельна этому эпизоду "говорящая" звуковая деталь - загудевший по всему отелю "второй гонг". Эта торжественная исключительность момента словно готовит читателя к восприятию кульминационной сцены.

    В то же время обилие деталей далеко не всегда столь отчетливо соотнесено с общей картиной происходящего. Иногда частность стремится хотя бы на время заполнить все поле зрения, заставляя забыть о происходящих событиях (как, например, в описании отеля, успокаивающегося после "неприятности" - смерти "господина из Сан-Франциско").

    Современники Бунина удивлялись его уникальной способности передавать впечатления от внешнего мира во всей сложной совокупности воспринимаемых качеств - формы, цвета, света, звука, запаха, температурных особенностей и осязательных характеристик, а также тонких психологических свойств окружающего мира, одушевленных и созвучных человеку. Порой образное бунинское слово как бы не ведает над собой управляющего начала, свободно заявляя о своем художественном первородстве.

    Подобное сложное и слитное описание порождаемых предметом ощущений иногда называют синестетическим (от слова "синестезия" - сложное восприятие, при котором взаимодействуют и смешиваются ощущения, характерные для разных органов чувств; например, "цветной слух"). Бунин нечасто использует в своих описаниях метафоры. В случае, если он прибегает к метафоричности, то добивается поразительной яркости.

    Образная выразительность достигается писателем не столько количественным расширением используемых слов, сколько виртуозностью сопоставлений и сочетаний ("несметные глаза", "траурные" волны, надвигающийся "своей чернотой" остров, "сияющие утренние пары над морем", "яростные взвизгивания сирены" и т. д.). Используя однородные эпитеты, Бунин варьирует их качественные характеристики таким образом, чтобы они не заслоняли друг друга, но дополняли. Сочетания со значением цвета, звука, температуры, объема, запаха даются автором в разных, подчас разнополярных, сочетаниях. ПотомуБунин часто прибегает к использованию оксюморонов как, например, "грешно-скромная девушка".

    При всем лексическом богатстве и разнообразии автору свойственно постоянство в использовании некогда найденных эпитетов и лексических групп. С другой стороны, оборотной стороной изобразительного великолепия и точности в бунинском стиле являются взвешенность и сдержанность словоупотребления. Бунин никогда не допускал излишней цветистости и орнаментальности в стиле, называя такую манеру "петушковой" и нередко браня за нее своих коллег, чрезмерно увлекавшихся "самоцельной красотой". Для рассказа "Господин из Сан-Франциско" характерны точность, художественная уместность и полнота изображения.

    Образ центрального персонажа намеренно обобщен и ближе к концу рассказа совершенно исчезает из авторского поля зрения. Обращаясь к специфике бунинского художественного времени и пространства, нельзя не заметить, какой содержательностьюу автора обладает сама периодичность подачи изображаемых фактов и событий, а также чередование динамичных и описательных сцен, авторской точки зрения и ограниченного восприятия героя. Если обобщить все это неким универсальным стилевым понятием, то самым уместным окажется термин ритм. Некогда сам Бунин признавался, что прежде чем что-либо написать, он должен почувствовать ощущение ритма, "найти звук": "Как скоро я его нашел, все остальное дается само собой". В случае, если ритм и музыкальный ключ найдены, то другие элементы произведения начинают постепенно проясняться и обретать конкретную форму. Так складывается сюжет и заполняется предметный мир произведения. В результате остается лишь добиться точности, конкретности и пластической убедительности картины, отшлифовав ее словесную поверхность.

    В "Господине из Сан-Франциско" роль ведущего композиционного начала принадлежит ритму. Движением управляют взаимодействие и чередование двух основополагающих мотивов: искусственно-регламентированной монотонности существования "господина" и непредсказуемо свободной стихии подлинной, живой жизни. Каждый из мотивов обладает своей эмоциональной тональностью и насыщен своими образными, лексическими и звуковыми повторами.

    Наиболее тонким средством ритмизации бунинского текста служит его звуковая организация. Бунин не знает себе равных в русской литературе по способности воссоздавать стереоиллюзию "звонкого мира". В письме к своему французскому издателю он вспоминает об эмоциональном состоянии, предшествовавшем созданию рассказа: "...Эти страшные слова Апокалипсиса неотступно звучали в моей душе, когда я писал "Братьев" и задумывал "Господина из Сан-Франциско..." В дневниковой записи, фиксирующей окончание работы над рассказом, Бунин замечает: "Плакал, пиша конец"..

    Составной частью в тему рассказа входят разнообразные музыкальные мотивы. В разных сюжетных эпизодах звучат струнный и духовой оркестры. Ресторанная публика расслабляется под "сладостно-бесстыдную" музыку вальсов и танго. На периферии описаний возникают упоминания о тарантелле или волынке. Мельчайшие фрагменты картины, возникающей под пером Бунина, озвучиваются, создавая широкий диапазон от едва слышимого шепота до оглушительного рева. Особое место в звуковом ряду повествования занимает обилие сигналов: гудки, трубы, звонок, гонг, сирена. Текст рассказа словно пронизан этими звуковыми нитями. По мере развития действия, эти подробности начинают соотноситься с цельной картиной мироздания, с тревожной предупреждающей ритмикой, набирающей силу в авторских медитациях. Этому весьма способствует высокая фонетическая упорядоченности текста. "... Девятому кругу была подобна подводная утроба парохода, - та, где глухо гоготали исполинские топки..." Как мы можем убедиться, звуковые сближения для Бунина здесь даже важнее, нежели смысловая сочетаемость. Далеко не у каждого писателя глагол "гоготали" может вызвать ассоциации с приглушенностью.

    Об интерпретации рассказа. Долгое время бунинский рассказ воспринимался и современниками, и последующими поколениями преимущественно в перспективе социального критицизма. В первую очередь, в нем воспринимались зафиксированные писателем контрасты богатства и бедности, а главной авторской целью при этом объявлялось "сатирическое разоблачение" буржуазного миропорядка. Действительно, рассказ "Господин из Сан-Франциско" дает материал для подобных умозаключений. По свидетельству жены Бунина В. Н. Муромцевой-Буниной, одним из биографических источников замысла мог быть спор, в котором Бунин резко возражал своему оппоненту - попутчику на пароходе: "Если разрезать пароход вертикально, то увидим: мы сидим, пьем вино, а машинисты в пекле, черные от угля работают... Справедливо ли это?" Однако, если задуматься, только ли социальное неблагополучие оказывается в поле зрения писателя и оно ли главная причина общего катастрофизма жизни?

    Социальные диспропорции для Бунина являются следствием гораздо более глубоких и гораздо менее прозрачных причин. Замечая "сатиру", читатель неминуемо оказывается глухим к авторскому лиризму. Неудивительно, что при этом опускается восприятие таких уровней художественного текста, как пространственно-временная организация и ритмические закономерности.

    Также не стоит отказываться от социально-исторического содержания бунинского рассказа. Другой крайностью было бы сосредоточиться только на мастерстве писателя, любуясь колоритными подробностями его предметного мира и композиционной виртуозностью. Рассказ Бунина отражает сложное и драматическое взаимодействие социального и природно-космического в человеческой жизни. Автора интересует такрасота, которую "бессильно выразить человеческое слово".

    В бунинском тексте невозможно понять или хотя бы почувствовать все аспекты содержательности. Концентрированность внешних описаний при стремлении писателя к предельной сжатости, лаконизму выражения - требует неспешного, вдумчивого чтения. Бунина бессмысленно читать "залпом", "запоем". Впечатление от его художественного мастерства рождается отнюдь не от количества, но глубины и обстоятельности прочтения.


    13-11-2013 Поставь оценку:

     

     
    Яндекс.Метрика