Авторы
Период
  • Новое на сайте
  •  
    Интересное на сайте

    » » Отзывы о пьесе М. Горького "На дне" Г. Д. Гачев

    Отзывы о пьесе М. Горького "На дне" Г. Д. Гачев


    "Правда глаза колет" - значит, боль человеку приносит. А если так, то что дороже: человек, его счастье или правда? Но возможно ли неправедное счастье? И останется ли человеком тот, кто правду попирает?

    Этой серией вопросов истина критикует наше обыденное понятие о человеке, требуя его согласования с собой: чтобы он был истинным человеком, настоящим. Но навстречу вздымается от человека своя претензия к правде. Человек - вот он здесь, налицо - его потрогать можно, а правда где обитает? В словах - то есть в невидимом, в идеях, в уме. Так неужели слову - тому, что есть звук пустой, служить должно живое существо, а не слово - человеку? И зачем истина, если она расходится с интересом человека? Праведна ли бесчеловечная правда? И вообще, является ли она тоща правдой?

    Вот тот круг вопросов, который обрушивается на каждого человека, лишь только он задумывается над смыслом жизни, существования: возможно ли как раз само это соединение? А если да, то как соединить людям, мне свое существование со смыслом, а высокий смысл - с жизнью?

    Есть полосы в жизни человека, когда он буквально заболевает этими проблемами, так что, не разрешив их, кажется, уж жить не сможет. Есть такие периоды и в истории общества, когда напряженно ищут истину, перетряхивают готовые решения и не успокаиваются, пока не найдут свой путь, историческую задачу именно своего времени, дело, которое должно быть выполнено именно нами, а никем другим.

    Конечно, "высокая болезнь" поисков истины сопровождает человечество на всем пути его, но, как и в течении болезни, бывают времена кризиса. Температура достигает предельной высоты, весь организм поставлен на грань жизни и смерти, и тогда - или пан или пропал! Если же пан - о, тогда воистину счастье и прозрение наступает: эврика! Добыта истина!

    Такое происходило с русским обществом на перекрестке XIX и XX веков и с писателем Горьким, когда он писал пьесу "На дне" (1902). "На дне" - это прение о правде. Здесь все: разные люди - разные мировоззрения - идут на штурм правды. "Правда" - сотни раз упоминающееся в пьесе слово, чаще даже, чем слово "человек". Пьеса - притча о правде, ее катехизис: она строится как цепь вопросов и ответов. Одни в исступлении проклинают правду, другие с неменьшей остервенелостью и даже самоубийственным злорадством тычут себе и людям в лицо правду. Но кто знает, что она такое?

    В одном из своих поздних сочинений "Заметки читателя" (1927) Горький резко отталкивается от позиции "моралистов", взгляд которых "разрешает относиться к человеку, как, примерно, к сырью или - в лучшем случае - "полуфабрикату". Попирая человека "под нози своя", моралисты монументально возвышаются над ним, и это их вполне удовлетворяет. Мне кажется, что было бы очень полезно смотреть на жизнь "пессимистически", а к человеку относиться со всем возможным оптимизмом.

    Противоречие? Нет, почему же? Жизнь все еще, покамест, неудачная работа прекрасных мастеров..." . Критикуя далее молодых советских писателей. Горький писал: "И все-таки человек остался в их глазах "человеком для того, чтобы", а не человеком, "потому что" он есть источник самой изумительной энергии, преодолевающей все сопротивления".

    Вот почему неточно было бы говорить лишь об историческом оптимизме Горького. Нет, он больше, чем оптимист, - он исповедует счастье, разлитое по бытию, а не веру в жизнь ради счастья в будущем. "Ради" - это значит, что настоящий, неповторимый момент, каждый человек действителен не сам по себе, не излучает своей красоты, не имеет своего содержания и сам по себе не ценен, а светит лишь, как луна, - отраженным светом. Горький же зовет людей открывать и развивать в себе Человека не во имя счастья будущих поколений или ради будущего момента своей жизни, но для того, чтобы счастье и творчество стали нормой жизни в настоящем, которая, если в человеке проснулся творец и Человек, - отомкнет ему все кладовые своих красот.

    Оптимизм как таковой, переносящий счастье и красоту Человека в будущее, т.е. в то, что не есть, - прекрасно укладывается в философию общества отчуждения, которая видит в человеке не абсолютную ценность, а рассматривает его как материал ради чего-то другого. Ну разве материалом ради будущего прожила свою жизнь красавица Нунча, о которой рассказывается в одной из последних "Сказок об Италии" (XXII), что она изошла радостью и счастьем, танцуя всю ночь, и рухнула во время тарантеллы, "этой пламенной пляски, опьяняющей точно

    старое, крепкое, темное вино"? Ведь не от памяти же о ней, а от ее живого присутствия, от ее существования "люди вспыхивали около нее, как паруса на рассвете, когда их коснется первый луч солнца Стоит Нунча на солнце, зажигая веселые мысли и желания нравиться ей, - перед красивой женщиной стыдно быть незаметным человеком и всегда хочется прыгнуть выше самого себя. Много доброго сделано было Нунчей, много сил разбудила она и влила в жизнь". И ее красота, как и хороший стакан красного вина, "подобно святому причастию, очищает нас от злого праха грехов и учит любить и прощать этот мир, где довольно-таки много всякой дряни... Вы только посмотрите сквозь ваш стакан на солнце, - вино расскажет вам такие сказки..." (10, 134).

    Но почему жe сказки? Ведь только что сказано, что красота бытия и Человека есть истинная реальность, а "дряни" - лишь "довольно много". И вот вся сложность положения, в котором оказалось человечество в XX веке (и сознание его идеологов, в частности - Горького), состояла в том, что эту истинную реальность приходилось извлекать из-под спуда "дряни" - и она представала (с точки зрения "здравого смысла" и "трезвого мышления") не как реальность, а как сказка, не как правда, а как прекрасная ложь, придумываемая людьми для самообмана и самоутешения.

    В этом выразилось как предельное отчуждение от человека его человеческой сущности, так и отчуждение мышления от истины, логики - от сути вещей: общество отчуждения приучило людей взирать на себя и состояние людей в его механизме как на то, что есть истинное реальное бытие, обладает атрибутом существования, а на Человека, идеал и т.д. - как на химеры, призраки, символы и т.п. И вся трудность состояла в том, что логика "фактов" подтверждала это, ибо сама наличная логика, которою оперировало господствующее общественное сознание, отработана была на фактах классового общества, на его реальности. В системе "логики вещей" не могло найтись способа, чтобы обнаружить, доказать, явить глазам людей реальность Человека и наносность, призрачность дряни отчуждения.

    Эта проблема мучила Горького на протяжения всей его жизни. Вступив в литературу со страстным убеждением, что человек велик и прекрасен, что его творчество и его счастье - высшие ценности на земле, Горький сразу столкнулся с той трудностью, что он мог об этом сколько угодно заявлять, кричать, петь, - но доказать этого не мог. Всем очевидные факты жизни говорили, что роль человека в жизни становится все более мелка и незначительна, что за его счет крупнеют города и вещи. "Созданное людьми поработило и обезличило их", - писал сам Горький в "Челкаше". В весьма меланхолической сказке "О чиже, который лгал, и о дятле, любителе истины" чиж зовет к идеалу, вдохновляя птиц призраком прекрасной земли, что находится там, за рощей. Однако сам писатель вынужден с горечью признать, что все "упрямые вещи": факты, логика вещей - опровергают идеи чижа и вытесняют их в сферу "нас возвышающего обмана"; зато позиция дятла логически безупречна, оккупирует область правды, истины.

    "Я солгал" - вынужден признаться чиж, - да, я солгал, потому что мне неизвестно, что там за рощей, но ведь верить и надеяться так хорошо!.. Я же только и хотел пробудить веру и надежду, - и вот почему я солгал... Он, дятел, может быть, и прав, но на что нужна его правда, когда она камнем ложится на крылья".

    Позиция же дятла, напротив, очень прочна и основательна: "Я питаюсь червяками и люблю истину, которой неуклонно служу и которая понуждает меня сказать вам, что вас нагло обманывают. Все эти песни и фразы, слышанные вами здесь, милостивые государи, не более как бесстыдная ложь, что я и буду иметь честь доказать вам с фактами в руках... с фактами в руках, милостивые государи! А спросите господина Чижа, где те факты, которыми он мог бы подтвердить то, что сказал?".

    Тем не менее, человек не может смириться с этой "правдой" и поет славу "безумству храбрых". Но почему же безумству? Отчего ум должен оставаться на стороне Чижа, а Соколу выпадает удел слыть глупым и чудаком? Не таится ли какой-то "подвох" в самом сложившемся у людей понимании ума и истины?

    Не только в начале своего писательского пути, но и в конце Горький поднимает эту же проблему. В "Заметках читателя" он рассказывает, как его поразила одна мысль из восточной "Книги мудрости и лжи": "Прочитал я ее с наслаждением, и вот самое мудрое, что нашел в ней:

    "Визирь рассказал царю о рае, и много врал, преувеличивая ДЕЙСТВИТЕЛЬНУЮ красоту его".

    Представляю все, что могут сказать люди здравого смысла о визире и как они ловко обратят выписанную мной цитату против меня, против этой статьи! А все-таки восхищает меня мудрая дерзость визиря, преувеличивающего "действительную" красоту несуществующего!".

    Конечно, все это намерение прекрасно и благородно, но само признание, что все-таки приходится "преувеличивать", что сама жизнь и люди не имеют в себе на самом деле такой красоты, которую писатель изливает на них, - это наше мнение звучит весьма оскорбительно для жизни и обидно для людей, ибо косвенно выражает как раз недоверие живой жизни и богатству человека, - и большую веру в идеальные построения субъективного сознания. И главное: это противоречит всему тому, что Горький утверждает своими картинами жизни и описаниями людей: в них-то он непрерывно жалуется на слово, что оно не дает ему возможности передать действительное, пестрое богатство людей. Сам критерий красоты человека и жизни, по Горькому, - не в том, что человек - хороший, а в том, что он - пестро богатый, полный таких неожиданных свойств, перед которыми только ахнуть и развести руками может логика здравого смысла и ее плоское представление о том, какая жизнь - хороша и какой человек - прекрасен.

    Вот что сам Горький пишет К. Федину в связи с Егором Булычевым, когда ему слали упреки в идеализации и надуманном усложнении характера русского купца: "Иногда я воображаю, что мне удалось сказать кое-что значительное о людях этого ряда, но, сопоставляя сказанное с тем, что мне известно, - впадаю в уныние, ибо знаю много, а умею - мало. Да и трудно рассказать в приемлемых формах, например, о купце (Ал/ексан/дре Петр/овиче) Большакове..." Следует великолепный набросок характера купца, строителя и старосты храма, который, умирая, ведет следующую душеспасительную беседу с попом: "Верно, что я развратник и сволочь?" Поп утвердил: "Таков общий глас народа". - "А - простит меня господь?" - "Покайтесь искренне - простит, ибо он многомилостив". - "Простит? Так ты ему... скажи, что ежели бы я, Лександр Большаков, тоже каким-нибудь турецким или мордовским богом был, я б ему... морду и бороду вырвал за милости его, так его мать и эдак! Милостив, - так его и эдак - ни в чем запрета не полагает, какой он - бог?"

    Выгнав попа матерщиной, он приказал жене и дочери-полуидиотке снять и вынести из горницы все образа и на другой день, во время поздней обедни, умер, почти до последнего дыхания творя сугубую матерщину". И вот, в связи с характером этого купца, заключает он очень многозначительными для нас словами: "Видите, какая штука? Васька Буслаев -не выдумка, а одно из величайших и, может быть, самое значительное художественное обобщение в нашем фольклоре".

    И вот оно, противоречие: с одной стороны, Горький признается в своем намерении приукрасить жизнь и людей, а с другой стороны, признается, что сама жизнь и характеры русских людей так сказочно богаты, сложны и прекрасны, что посрамляют всякие выдумки и идеалы: в их распоряжении нет той палитры красок, чтобы даже воспроизвести, запечатлеть буйную и радостную красоту жизни - где уж ее приукрашивать!

    Итак (мы не устаем уточнять постановку проблемы, ибо она для Горького и понимания характера его реализма - самая важная и сложная и не до конца им самим осознанная и решенная), Горький всем существом ощущает (а не только верит), видит вокруг себя, знает праздничную красоту реальной жизни, захватывающее, дивное богатство людских характеров, душ, судеб, которые настолько полно реализуют в себе сущность и призвание Человека, что сам наш идеал, представление об идеальном Человеке именно на основе и из свойств этого бесконечно прекрасного реального человека складывается, да и то оставаясь еще бледным снимком с него, - но как только писатель пытается поднять это в сознание, оформить в слове и передать людям, - в ходе этой процедуры совершается какое-то таинственное сальто-мортале, и из уст его исходят мысли и слова, в которых все это предстает не как реальное, а как желаемое: не то, что он знает, а то, во что он лишь верит (точнее: хочет верить, но знает, что это - не так), т.е. то прекрасное, что он лишь хочет, чтобы оно появилось в скучной жизни среди плохоньких и сереньких людей.

    Словом, имя всему этому - прекрасная ложь, и сам он, прижатый к стенке и уличаемый своим же рассудком, вынужден, запинаясь, оправдываться, как перед следователем, - заявляя, что преступление правил логики совершалось им без злого умысла, - напротив: с самыми похвальными намерениями: чтобы, услышав о себе хорошее, люди поверили в это и в реальности стали лучше, - т.е. с утопической программой нравственного совершенствования людей. Но такого рода любовь к людям и такой путь их спасения повинны в том же грехе презрения к ним и унижающей их жалости, в каком повинен горьковский Данко. И опять же вся загвоздка в том, что реальный Горький и его художественное сознание в этом грехе нисколько не повинны, - но его отвлеченные рассуждения, афоризмы часто дают основания так думать о его позиции.

    Логика отчуждения

    Вина здесь не в Горьком, а в объективно к его времени сложившемся отчужденном характере логики отвлеченного мышления. Потребности и связи все более отделяющейся от человека жизни - стали основой так назвавшей себя объективной логики вещей (как точно это выражение!), освободившейся от человеческого содержания. Вот почему и обратно: правда о Человеке не могла выражаться языком "логики вещей" и "фактов" - и, вступая на эту платформу, тут же была битой и выглядела жалкой, как чиж в единоборстве с дятлом.

    Логика вещей исходит из такого положения дел в мире, которое называют отчуждением. Само по себе оно ни хорошо, ни плохо. Когда создается какая-нибудь вещь: дом, стихотворение, - сначала внутри человека, в его сознании возникает замысел, а потом в ходе труда его идея выходит вовне, остается в материале. "Отчуждение" по происхождению - термин немецкой мысли: Entausserung - означает буквально: "овнешнение". Готовая вещь, созданная человеком, есть частица его "я", но находящаяся не внутри него, а отдельно, уже чужая ему, обретающая самостоятельную жизнь предмета. Предметы, вещи, мысли, законы - все они из сущности человека родились. Но если она - беспокойная, и не известно, что еще выдумает и сотворит, а потому - трудно уловимая, - то созданные человеком вещи, кажется, прочны, неизменны, подпускают к себе легко и соблазняют на легкий путь познания человека. Хочешь узнать, что такое этот человек? Посмотри, возле каких вещей находится его место. Они дают ему о-предел-ение. Лука, например, как не привязанный ни к какому месту и цели, есть с этой точки зрения никто, пустой человек, а вот полицейский Медведев уже заполнен общественным содержанием, есть - кто-то. В последнем действии Бубнов доказывает ему, что он, потерявший место и предметы, уже тоже никто: "Бубнов. Ты, брат, теперь т ю-т ю! Ты уж не бутошник... кончено! И не бутошник, и не дядя... Алешка. А просто - теткин муж! Бубнов. Одна твоя племянница - в тюрьме, другая - помирает... Медведев (гордо). Врешь! Она - не помирает: она у меня без вести пропала! (Человек еще цепляется за формулу "логики вещей": "без вести пропала" - может, она что-нибудь еще да значит и делает его все-таки "дядей". Это - как самоудостоверение личности, вроде фразы: "Мой организм отравлен алкоголем", которая делает для Актера еще достоверным его существование на белом свете). Бубнов. Все равно, брат! Человек без племянниц - не дядя!"

    Итак, любое определение - от другого исходит и зависимость от него выражает: "дядя" - зависит от существования "племянниц", "бутошник" - от будки. Вот этот человек - из деревни, женат, курит "Беломор", смотрит телевизор, на конвейере закручивает гайки левого переднего колеса автомобиля, - значит, и сущность его - деревенско-"беломоро"-левогаечная... Улавливается ли этими определениями "я" человека? Конечно, когда скульптор создает статую от начала до конца сам, то по образу, выступившему благодаря личности ваятеля из глыбы мрамора, можно судить о душе творца. Подобный же, индивидуальный характер носил и труд мастера, ремесленника: создавал он за жизнь вещей немного и вкладывал в них пласты своей души. Тогда по вещи можно было судить о человеке. Но в современном производстве, которое превращает человека в робота, нет необходимой связи между вещью, создаваемой и потребляемой человеком (той же гайкой или телевизором), и его характером. Истина вещи и истина человека расходятся. Между тем, на таком положении дел возник и выработался в стройную систему аппарат логики, который дает человеку определение по вещи, предмету и результат такого определения называет правдой - правдой факта, действительности. Тот же остаток человеческой сущности, каковой сюда не укладывается, объявляется как раз несущественным, случайным, ложью, призраком, химерой. Железная логика, которая до сих пор казалась лишь дружественной человеку - ибо открывала тайны. жизни и защищала человека от природы, теперь пошла войной на самого создателя своего - так же, как и железо военной техники, - и от защитника своего стало надо защищаться. Все, даже прекрасные вещи, создаваемые трудом человека, противостали как чуждая ему сила, сламывающая его душу и волю к счастью. Вот почему на первых порах, когда на рубеже XIX-XX веков и в творчестве Горького лишь начал формироваться язык для возвещения новой логики гуманизма - не логики вещей, а логики Человека (где за систему отсчета принимались не вещи и их соотношения, и внутри них - место человека, но за исходное основание принимался Человек - и все тяготело к нему), - художник еще не дерзает вступить на почву "фактов", ибо последние, кажется, - состоят в полной зависимости у существующего; и откровенно творит вымышленный мир прекрасной легенды, где люди живут и действуют из себя, определяясь своей волей и мечтой, а не волею обстоятельств ("Макар Чудра", "Старуха Изергиль" и т.д.).

    Но постепенно, накопив силы, это новое мироощущение и его логика вступают в богатырское единоборство с "логикой вещей" в "На дне" - этом, быть может, самом могучем создании горьковского гения.

    Тот революционный шаг в логике мышления, на который здесь отважился Горький, состоял в том, что он прямо связал, перекинул мост между понятиями "человек" и "правда" (истина). В монологах Сатина, завершающих прения о правде и человеке, эта мысль формулируется четко: "Человек - вот правда... Существует только человек, все же остальное - дело его рук и его мозга". Таким образом, человеческое существование становится критерием истины.

    Но ведь до сих пор все развитие общества, разума, сознания непрерывно шло по пути создания предметной действительности, а уж из нее извлекалась объективная истина, не зависимая от воли, желаний, мечтаний, - т.е. от субъективного, всегда зыбкого и шаткого внутреннего мира человека. Эта господствующая в мире "система отсчета" отношений правды и человека - есть исходная в "На дне". И все идеологическое развитие пьесы идет по пути ее размывания. Лука, как Сократ в диалогах Платона, сталкивает понятия о правде, ценностях и человеке, размалывая представление о единой правде, существующей вне человека, и вообще ставит под сомнение ценность правды, выдвигая на первый план абсолютную ценность каждого отдельного человека, его существования, которое несет в себе свою, особую, неповторимую правду. Эту индивидуальную правду Лука всячески выявляет в окружающих.

    Но рассмотрим все по порядку. "Человек - вот правда". Мы так привыкли к этим словам, данным в лапидарной афористической форме, что часто не отдаем себе отчета о том, что это не просто красиво оформленное слово о человеке, возвышающее его, - но фундаментальное основание целой философии. (В этом непонимании повинна сама звонкая и звучная, как кимвал бряцающий, форма афоризма: она настолько предметна и тверда, что словно сама по себе обладает смыслом. Это-то и мешает проникнуть в содержание чистой мысли, высказанной в этих словах.)

    Так что же утверждается этим положением? А не больше не меньше, как то, что правда (логика, "точные", доказанные фактами истины) - не обладает самостоятельным существованием, что она на что-то опирается, т.е. в жизни есть нечто более глубокое и существенное, чем правда, - и до этого основания нужно доискаться, чтобы обрести критерий для различения правды и лжи (для логики мышления, добывающей истину).

    В "На дне" Горький и пытается уяснить и себе, и людям, как рождается правда? В продолжающемся в горьковском творчестве споре Чижа и Дятла такая постановка вопроса явилась неожиданным и ошеломительным ударом по логике Дятла - ударом, который, уж конечно, не Чижом мог быть нанесен. Вопрос заострен до предела: раз интерес Человека не находит себе выражения на языке логики фактов, то, следовательно, на этом языке говорит чей-то другой интерес. Если Дятел упрекал Чижа за то, что его речи о счастье и красоте - не истинны, ибо не бескорыстны, - и Чиж вынужден был, на основании этого, признать себя побежденным, - то теперь задается вопрос: а так ли уж бескорыстна сама обвинительница - логика фактов? Не говорит ли ее устами какое-то другое, враждебное человеку начало?

    Сама постановка вопроса о том, что у мышления, истин и "фактов" есть фундамент, сразу сбивала спесь с царства самоудовлетворенной логики, ибо решительно заявляла о том, что не истина существует, с которой должно человечество и люди сверяться и искать ее, - но человечество в своей жизни само творит и свергает истины, подобно тому, как оно творит и свергает все "факты", всех богов и все ценности. Следовательно, человечество, его история и его бытие на данном этапе есть абсолютное первоначало, которое опосредует каждую "правду" и "факт", и критерий всех ценностей, истин и целей в нем.

    Вот почему полную правду можно получить не в прении самих мыслей, а в столкновении мыслей (правд), просвеченных, тут же сопоставляемых с реальным существованием вообще и высказывающих их людей в особенности: "Не в слове - дело, а - почему слово говорится", - говорит Лука Бубнову и Барону, смеющимся над рассказом Насти о любви к ней Рауля. С этой точки зрения большей реальностью обладает не "факт" - была эта любовь у Насти "на самом деле" или она вычитана ею в книжке "Роковая любовь", - а внутренняя потребность Насти в такой любви, которая может сбыться, а может и не сбыться (это - сфера случайного, "обстоятельств"), не стать "фактом". Сама эта внутренняя потребность есть более твердое и характерное для Насти, - и она, а не свершение, "дело", должны быть основанием для суждения о ней, о том что она такое. Но поскольку эта потребность не отделилась от Насти и не вылилась в какой-то факт ее жизни, видимый для всех окружающих, - то свидетелей ; этой ее сущности нет, доказать ее нельзя. А так как правдой (истиной) привыкли считать лишь доказуемое, то есть то, что имеет предметное существование отдельно от человека, - то и получается абсолютное расхождение правды о Насте и самой Насти, так что "правда" (Настя - есть проститутка, фантазерка и т.д.) абсолютно не улавливает ее истинной сути. Выходит, суждение о человеке нельзя проверить ине надо проверять (проконтролировать): так ли это на самом деле, ибо эта позиция исходит из подозрения к человеку и ищет факта вне человека: не видя в человеке главного и величайшего факта, - а надо верить человеку, тому, что он говорит. Следовательно, реальным существованием обладает лишь человек, как бесконечный потенциал фактов, поступков, дел, мыслей; а все, что от него отделяется, есть частичное и часто ложное его осуществление. Факт (мысль) может быть понят лишь в сращении с человеком, его "автором". Это сращение - и есть правда. Потому "верить" и "знать" у Горького в "На дне" подчеркнуто отождествляются: Лука - "Я - знаю... Я верю!".

    "Существует только человек, все же остальное - дело его рук и его мозга" (Сатин). - Вот второе основоположение исповедуемой Горьким в "На дне" философии. Следовательно, если правда, объективная истина на что-то опирается более глубокое, чем она сама, то, по Горькому, этой опорой является Человек -" и лишь ему присущ основной атрибут - существования. Лишь человек обладает реальным бытием.

    Но ведь это положение абсолютно противоречит действительности. К XX веку все развитие человечества и состояло в том, что оно непрерывно возводило вокруг себя "дела рук своих и мозга", так что в конце концов они словно зажили самостоятельной жизнью, а человек стал их функцией ("Бубнов. Люди все живут... как щепки по реке плывут... строят дом..., а щепки - прочь..."). Следовательно, объективной истиной является обратное утверждение: существуют лишь "дела", а для них существует человек, точнее - его мозг и руки (ибо они лишь нужны, полезны), ибо остальное в человеке не обладает общественно достоверным существованием. Но раз в человеке ценятся лишь мозг и руки, то прав Васька Пепел: "Ежели людей по работе ценить... тогда лошадь лучше всякого человека... возит и - молчит!" А еще лучше человека (= его рук и мозга) - машина, кибернетическая в том числе.

    Человек оказывается лишним, выкинут на дно, в осадок бытия (или, может быть, "дно" следует понимать как глубинную его основу, где лишь и выявляется сущность?). "Бубнов (спокойно). Ты везде лишняя... - говорит он Насте. - Да и все люди на земле - лишние..." Итак, "логика вещей" рассматривает человека в ракурсе вещей, их принимая за фундаментальное основание, - а не вещи - в ракурсе Человека.

    Но чем же это плохо? Разве это не прекрасно, что в ходе развития общества и разума создавалась такая предметная действительность, которая имеет свою жизненность и закономерность, независимую от жизни и смерти человека? Его век недолог, а это - прочно, длительно. Разве не прекрасно, что на ее основе человеческая мысль может извлекать из бытия истины, независимые от воли человека? Разве не прекрасно, что и о том, что есть человек, можно узнать не по его сбивчивым о себе представлениям, но по его месту и делам в мире вещей и законов? На этой основе и могла бы складываться правда о человеке. (Вдумайтесь в это выражение и сопоставьте его с выражением: "Человек - есть правда". Значит, истина имеет более незыблемое существование, чем человек: он смертей, "относителен", а она, опирающаяся на отношения вещей, - более прочна, "абсолютна".)

    И вот как глаголет эта объективная, "железная" логика вещей и какие правды извлекаются ее способом в пьесе "На дне": "Костылев Неудобство, видно, имеешь на одном-то месте жить? Лука. Под лежач камень - сказано - и вода не течет... Костылев. То - камень. А человек должен на одном месте жить..." /

    Вот с научной точностью определена разница в нынешнем положении вещей и человека: "камень", т.е. предметный мир, выстроенный людьми между прочим из камней, - обладает самодвижением, чуть ли не свободой воли: для него-то действительной оказывается пословица: "Под лежач камень и вода не течет", - созданная первоначально для человека, чтобы выразить его свойство двигаться, хотеть, проявлять волю и т.д. Теперь же, напротив, камень принял некогдашнее свойство человека, а человек - свойства камня: должен выполнять его волю, а для этого должен быть в удобном для камня положении - всегда на нужном месте, чтобы, когда господин пожелает его взять, - он нашел бы его как инструмент, на прежней полочке.

    "Нельзя, чтобы люди вроде тараканов жили... Куда кто хочет - туда и ползет... Человек должен определить себя к месту... а не путаться зря по земле..." Если раньше вещи лежали на земле "зря", пока человек не придал им место и форму, - то теперь человек, оказывается, существует "зря" и вынужден, как виноватый, непрерывно оправдываться перед вещным миром, что и от его (человека) существования есть польза. "Лука. А если которому - везде место? Костылев. Стало быть, он - бродяга... бесполезный человек..."

    Итак, "человек должен определять себя к месту". Тем самым место служит определением для человека, место красит человека. И на вопрос: что такое этот человек? - "логика вещей" дает точное, основанное на "фактах" (месте) знание: то-то и то-то. Мы-то, например, бьемся и гадаем, что такое Сатин, воспевший гимн Человеку, каков его характер, духовный мир и т.д. А вот верящий в порядок и закон ("Надо жить честна!") Татарин, оказывается, точно знает, что такое Сатин. "Татарин (Сатину). Мешай карта! Хорошо мешай! Знаем мы какой-такой ты...", - имея в виду точное определение: "Человек Сатин есть шулер".

    А что значит это знание, из чего оно складывается? Вот система определений, которыми Василиса хочет сделать для себя познанным, известным нового человека Луку:

    Первый ход - название, определение: что (кто).

    "Василиса. Ты кто такой?.. Лука. Проходящий... странствующий... Василиса. Ночуешь или жить? (Это второй ход - цель /связь с будущим/). Лука. Погляжу там".

    Третий ход - обоснование другим, т.е. доказательство (явление - под подозрением: нужно выявить связь с окружающим). "Василиса. Пачпорт! Лука. Можно... Василиса. Давай! Лука. Я тебе принесу... на квартиру тебе приволоку его!.."

    Четвертый ход - вывод. "Василиса. Прохожий... тоже! Говорил бы - проходимец... все ближе к правде-т о... Лука (вздохнув). Ах, и не ласкова ты, мать..."

    В разговоре Василисы с Лукой познание нового человека есть цель: его хотят сделать известным, т.е. ревниво ликвидировать его новизну и превратить в старое. Соответственно, отношения сразу неравноправны и принужденны: один - субъект, другой - объект; один - активен, другой - пассивен; один - следователь, другой - подсудимый; один подозревает, другой оправдывается и т.д., то есть ни тот, ни другой не в своем естественном состоянии, настроении и облике находятся, а - в искаженном.

    Василиса задает вопросы и вроде интересуется, кто этот человек сам по себе. Но ведь уже сама форма вопроса предполагает определенный ответ: т.е. не дает новому проявить себя в своей, может быть, мне не известной форме, а опосредует его моим представлением и целью. Ибо моя цель (и ее отражение - вопрос) - формируется до истинного знания об этом человеке, исходит из предвзятого интереса, который и полагает себя в основу знания нового: т.е. именно не позволяет новому проявиться, а подставляет вместо него старое.

    И в самом деле, почему Василису не удовлетворяет ответ Луки на каждый ее вопрос: он ей кажется уклончивым, попросту - ложью, ей кажется, что старик "врет"? Потому что он каждым ответом не на вопрос отвечает: то есть дает не известную ей уже форму знания о человеке (исходя из которой сам-то вопрос и формулировался), а сбивает в сторону:

    "Кто?" - вместо точного ответа: "слесарь", "вор", "учитель" и т.д. - два взаимно уточняющих слова, в которых смысл расплывается: "Проходящий... странствующий", - ибо и самому Луке трудно сказать: кто он такой. В этом смысле человек никогда себя не знает.

    Далее, вместо точного, заранее, знания цели: "Ночуешь или жить?" - незнание: "Погляжу там". - Человек полагает что-то неизвестным. А это тревожит, дразнит логику, ибо знание, правда ревниво не допускает, чтобы что-то ускользало из-под нее, - хочет сразу всю правду. Если же допустить, что ее дать сразу нельзя, - тоща, следовательно, придется дать свободу явлению, а человеку - волю хотеть и жить из себя, а не из заранее положенного обстоятельства и места.

    Отчаявшись получить знание из прямого опыта, общения с человеком, т.е. в общем, не веря и человеку, и самой себе, Василиса обращается за помощью к предшествующей работе логики вещей над человеком: к удостоверению, объяснению и знанию человека исходя из места рождения, жительства, работы. Удостоверение - какой термин! Сам человек - не достоверен: его еще нужно удостоверить бумагой. Документ есть объективная, отдельно от человека живущая истина о нем, нужная потому, что человеку (тому, что он может о себе сказать) и своему представлению о нем - заранее не верят, у Система вопросов документа - есть все необходимое и достаточное для общества знание о человеке, где все в нем выразимо в одинаковой для всех системе координат. И когда Лука увиливает, отвечая и на вопрос о "пачпорте", Василиса, наконец, уже может вынести точное определение, знание, правду о старике, которую он было пытался замаскировать ответами не на вопрос: "Прохожий... тоже! Говорил бы, проходимец, все ближе к правде-то..."

    Итак, столкнувшись с новым, неизвестным, логика вещей хочет установить его не как оно есть по своей мерке и правде (таковых оно не допускает) - но по отношению к себе (своим вещам). Все расспросы Василисы имеют целью выяснить: заплатит ли старик и сколько и не будет ли из-за него скандала - той самой "канители", которую может вызвав неожиданное изменение человека, например смерть. Так, полицейский Медведев по-своему понимает ту мысль Луки, что о человеке надо заботиться, радеть, следить, как бы с ним чего не случилось:

    "Лука: Ты вот - смеешься... - говорит он Квашне об умирающей Анне, - а разве можно человека эдак бросать? Он - каков ни есть - а всегда своей цены стоит... Медведев. Надзор нужен! Вдруг - умрет? Канитель будет из этого... Следить надо!"

    Такая правда ничего больше знать о человеке и не хочет, она и не допускает, что он может заключать в себе какое-то новое, не предполагавшееся ею содержание и знание. Логика вещей не предполагает в человеке X, неизвестного, а полагает знание о нем исчерпанным, коль скоро его существование перелито в форму вещей (мест) и ими просвечено. Эта логика постоянно заинтересована в правде, то есть в точном прилегании человека к месту (соответствии ответа - вопросу), и всякий сдвиг (смех, например) - для нее тревожен. "Врать нельзя, брат..." - строго говорит полицейский Медведев Бубнову. Тут же он указывает и на другого врага порядка и логики вещей: "Какой народ стал... надо всем смеется..."

    Итак, закономерность знания о человеке, добываемого логикой вещей, можно сформулировать пословицей: "Что дал - то и взял", т.е. просветил человека своей корыстной целью, положил ему в вопросах систему своих представлений, - ее же и получил назад, а не содержание самого человека.

    А теперь пусть читатель вспомнит или перечитает сцену появления Луки в ночлежке. Здесь тоже протекает взаимное знакомство - т.е. добывается знание людей друг о друге. Но здесь оно как-то дается даром, без усилий, незаметно - в людях сразу открывается то, что никакими хитроумнейшими вопросами из них бы не добыла логика вещей. Отчего же так? Да оттого, что знание не выступает целью: жители ночлежки и новый постоялец не становятся в отношения субъекта и объекта познания, а продолжают просто жить (т.е. всесторонне, непринужденно самопроявляться) своим чередом. Пепел то заговаривает с Наташей, то жалуется Бубнову на скуку; Клещ мастерит; Лука устраивается на постой, поет себе и т.д. В акте познания: "Лука - жители ночлежки" нет корыстного интереса и цели: отношения людей выведены, выключены из отношения вещей и логики вещей; они не мешают друг другу (в общем-то им даже наплевать друг на друга). Но именно поэтому здесь человек среди людей - как наедине с самим собой, раскрывается по своей собственной мере. Так, Лука бросает приветствие в форме поговорки ("Доброго здоровья, народ честной!") - и сразу получает не подозрительно вопрошающее: "А ты кто такой, чтобы вмешиваться?" (как на его реплики реагируют Медведев, Василиса и Костылев), - а такое же, в тоне балагурства выдержанное, сообщение ("Был честной, да позапрошлой весной").

    Вообще, ужe это примечательно, что они не задают друг другу вопросов, а сразу, с ходу, - говорят, продолжают свою же беседу, только уже с новым собеседником. При этом те определения (знание, правда) человека по месту, которых как цели знания домогалась Василиса, - здесь даются сразу безо всяких усилий мысли (вопросов), а на основе простой чувственной достоверности - видимости, очевидности. Ночлежники видят, что перед ними: 1. Старик; 2. Странник (котомка, чайник у пояса); 3. Новый постоялец. Лука же видит, что перед ним - "жулики".

    Но эти определения - лишь исходный и пустой момент познания; они тут же размыкаются в более широкие, конкретные и содержательные: Лука говорит, что и жулики - люди. И говорит он не так, как Василиса: пусто и уклончиво, - а в присущей его индивидуальности форме: пословиц, прибауток, т.е. он сразу самораскрывается, так что Васька Пепел уже приходит к содержательному знанию и о самом Луке: "Какого занятного старичишку-то привели вы, Наташа..."

    Если правда Василисы о Луке могла состояться лишь поскольку удалось загнать его в известную ей формулу: "проходимец", - то здесь правда, знание о Луке и о ночлежниках - есть саморасширяющийся процесс их взаимной жизни, как непроизвольное следствие тех отношений человека к "человекам", которые устанавливаются и текут в ночлежке. Правда, выходит, - следствие человека. (Вспомним: "Человек - вот правда!") При этом из каждой ситуации, каждого поворота этих контактов возникает знание не только об этом человеке, но и о человеке вообще. Лука поет, Васька говорит ему: "Не пой" - и устами Луки тут же выражается новая истина о человеке вообще: "Ишь ты! А я думал - хорошо пою. Вот всегда так выходит: человек-то думает про себя - хорошо я делаю. Хвать - а люди не довольны..."

    В освоении же Луки Василисой было обратное течение мышления: предполагалось точное знание жизни и человека вообще, и, исходя из этого знания, привычными кнутами = рубриками вопросов - единичный человек загонялся на "свое место". Человек выступал как следствие правды, как произведение самодействующей, вне его живущей, правды - следовательно, объявившей его потенциальной, заведомой ложью, так что он все время - под подозрением находится (на нем словно лежит библейский первородный грех).

    Живя вне человека, правда эта снисходительно приобщает его к себе только системой вопросов, на которые он должен не лгать, ибо лгать, следовательно, ему присуще, - таково просто его положение во враждебном мире вещей и их логики. "Бубнов, И чего это... человек врать так любит. Всегда - как перед следователем стоит, право". Вот-вот. Мир отчуждения со своей "объективной" правдой, логикой вещей есть непрерывный суд, "процесс" над человеком - и все, что человек есть, собой представляет, - есть "процесс": он и имя человеку дает, и суть его жизни - все, чем он известен людям. Без него человек - ничто (ср. "Процесс" Кафки).

    Потому, с другой стороны, и покинутый правдой человек, не веря себе, мечется, ищет ее, смысл жизни в мире вокруг себя и вопиет, вопрошает: где правда? "Клещ (вдруг снова вскакивает, как обожженный, и кричит). Какая - правда? Где - правда? (Треплет руками лохмотья на себе.) Вот - правда! Работы нет... силы нет! Вот - правда! Пристанища... пристанища нету!" Клещ здесь совершенно точно перечислил те признаки, по которым строится правда о нем: он словно дает себе свидетельство о благосостоянии ("лохмотья"), свидетельство о месте работы ("работы нет"), справку о месте жительства ("пристанища нету") - и по всем статьям выходит, что он - обладает нулевым существованием. "Издыхать надо... вот она, правда! Дьявол! На...я на что мне она - правда?" Вопрос совершенно законный, ибо сама правда ему сказала: на что ты мне? Катись ко всем чертям! ("Дьявол!" - зовет Клещ). "Дай вздохнуть... вздохнуть дай! Чем я виноват?.. за что мне - правду? (т.е. правду - как приговор, кару за вину). Жить - дьявол - жить нельзя... вот она - правда!.."

    Итак, обесчеловеченные связи людей в обществе привели к тому, что Человек и "правда" встали в остро враждебные отношения друг к другу. "Логика вещей" видит в этом слабость и трусость человека - смотреть "правде", "фактам" прямо в глаза. (Вспомним размышления Ужа после смерти Сокола.) Но человек в этом прозревает лживость, мнимость самой этой "правды", пустоту и бессодержательность "истин", добываемых якобы точной, объективной, от человека не зависящей логикой вещей. То есть она (эта логика) продолжает что-то мыслить бормотать, но все более "не о том", в призрачном и самогипнотизирующем мире своих построений (как бредовые выкладки и логичные построения и расчеты щедринского Иудушки в фантастических мыслительных оргиях выморочного бытия, в которых он строит силлогизмы: если у всех перемрут коровы, а у меня нет, то я продам втридорога, и т.д).

    (Источник: Статья "Логика вещей и человек" (Прение о правде и лжи в пьесе М.Горького "На дне"))


    Метки публикации: Критика, На дне

    14-11-2013 Поставь оценку:

     

     
    Яндекс.Метрика