Авторы
Период
  • Новое на сайте
  •  
    Интересное на сайте

    » » Владимир Маяковский. ЛЮБЛЮ

    Владимир Маяковский. ЛЮБЛЮ


    Обыкновенно так

    Любовь любому рожденному дадена,—

    но между служб,

    доходов

    и прочего

    со дня на день

    очерствевает сердечная почва.

    На сердце тело надето,

    на тело — рубаха.

    Но и этого мало!

    Один —

    идиот!—

    манжеты наделал

    и груди стал заливать крахмалом.

    Под старость спохватятся.

    Женщина мажется.

    Мужчина по Мюллеру мельницей машется.

    Но поздно.

    Морщинами множится кожица.

    Любовь поцветет,

    поцветет —

    и скукожится.

    Мальчишкой

    Я в меру любовью был одаренный.

    Но с детства

    людьё

    трудами муштровано.

    А я —

    убег на берег Риона

    и шлялся,

    ни чёрта не делая ровно.

    Сердилась мама:

    «Мальчишка паршивый!»

    Грозился папаша поясом выстегать.

    А я,

    разживясь трехрублевкой фальшивой,

    играл с солдатьём под забором в «три листика».

    Без груза рубах,

    без башмачного груза

    жарился в кутаисском зное.

    Вворачивал солнцу то спину,

    то пузо —

    пока под ложечкой не заноет.

    Дивилось солнце:

    «Чуть виден весь-то!

    А тоже —

    с сердечком.

    Старается малым!

    Откуда

    в этом

    в аршине

    место —

    и мне,

    и реке,

    и стовёрстым скалам?!»

    Юношей

    Юношеству занятий масса.

    Грамматикам учим дурней и дур мы.

    Меня ж

    из 5-го вышибли класса.

    Пошли швырять в московские тюрьмы.

    В вашем

    квартирном

    маленьком мирике

    для спален растут кучерявые лирики.

    Что выищешь в этих болоночьих лириках?!

    Меня вот

    любить

    учили

    в Бутырках.

    Что мне тоска о Булонском лесе?!

    Что мне вздох от видов на море?!

    Я вот

    в «Бюро похоронных процессий»

    влюбился

    в глазок 103 камеры.

    Глядят ежедневное солнце,

    зазнаются.

    «Чего, мол, стоют лучёнышки эти?»

    А я

    за стенного

    за желтого зайца

    отдал тогда бы — всё на свете.

    Мой университет

    Французский знаете.

    Делите.

    Множите.

    Склоняете чудно.

    Ну и склоняйте!

    Скажите —

    а с домом спеться

    можете?

    Язык трамвайский вы понимаете?

    Птенец человечий

    чуть только вывелся —

    за книжки рукой,

    за тетрадные дести.

    А я обучался азбуке с вывесок,

    листая страницы железа и жести.

    Землю возьмут,

    обкорнав,

    ободрав ее,—

    учат.

    И вся она — с крохотный глобус.

    А я

    боками учил географию,—

    недаром же

    наземь

    ночёвкой хлопаюсь!

    Мутят Иловайских больные вопросы:

    — Была ль рыжа борода Барбароссы?—

    Пускай!

    Не копаюсь в пропыленном вздоре я —

    любая в Москве мне известна история!

    Берут Добролюбова (чтоб зло ненавидеть),—

    фамилья ж против,

    скулит родовая.

    Я

    жирных

    с детства привык ненавидеть,

    всегда себя

    за обед продавая.

    Научатся,

    сядут —

    чтоб нравиться даме,

    мыслишки звякают лбёнками медненькими.

    А я

    говорил

    с одними домами.

    Одни водокачки мне собеседниками.

    Окном слуховым внимательно слушая,

    ловили крыши — что брошу в уши я.

    А после

    о ночи

    и друг о друге

    трещали,

    язык ворочая — флюгер.

    Взрослое

    У взрослых дела.

    В рублях карманы.

    Любить?

    Пожалуйста!

    Рубликов за сто.

    А я,

    бездомный,

    ручища

    в рваный

    в карман засунул

    и шлялся, глазастый.

    Ночь.

    Надеваете лучшее платье.

    Душой отдыхаете на женах, на вдовах.

    Меня

    Москва душила в объятьях

    кольцом своих бесконечных Садовых.

    В сердца,

    в часишки

    любовницы тикают.

    В восторге партнеры любовного ложа.

    Столиц сердцебиение дикое

    ловил я,

    Страстною площадью лёжа.

    Враспашку —

    сердце почти что снаружи —

    себя открываю и солнцу и луже.

    Входите страстями!

    Любовями влазьте!

    Отныне я сердцем править не властен.

    У прочих знаю сердца дом я.

    Оно в груди — любому известно!

    На мне ж

    с ума сошла анатомия.

    Сплошное сердце —

    гудит повсеместно.

    О, сколько их,

    одних только вёсен,

    за 20 лет в распалённого ввалено!

    Их груз нерастраченный — просто несносен.

    Несносен не так,

    для стиха,

    а буквально.

    Что вышло

    Больше чем можно,

    больше чем надо —

    будто

    поэтовым бредом во сне навис —

    комок сердечный разросся громадой:

    громада любовь,

    громада ненависть.

    Под ношей

    ноги

    шагали шатко —

    ты знаешь,

    я же

    ладно слажен,—

    и всё же

    тащусь сердечным придатком,

    плеч подгибая косую сажень.

    Взбухаю стихов молоком

    — и не вылиться —

    некуда, кажется — полнится заново.

    Я вытомлен лирикой —

    мира кормилица,

    гипербола

    праобраза Мопассанова.

    Зову

    Поднял силачом,

    понес акробатом.

    Как избирателей сзывают на митинг,

    как сёла

    в пожар

    созывают набатом —

    я звал:

    «А вот оно!

    Вот!

    Возьмите!»

    Когда

    такая махина ахала —

    не глядя,

    пылью,

    грязью,

    сугробом,—

    дамьё

    от меня

    ракетой шарахалось:

    «Нам чтобы поменьше,

    нам вроде танго бы...»

    Нести не могу —

    и несу мою ношу.

    Хочу ее бросить —

    и знаю,

    не брошу!

    Распора не сдержат рёбровы дуги.

    Грудная клетка трещала с натуги.

    Ты

    Пришла —

    деловито,

    за рыком,

    за ростом,

    взглянув,

    разглядела просто мальчика.

    Взяла,

    отобрала сердце

    и просто

    пошла играть —

    как девочка мячиком.

    И каждая —

    чудо будто видится —

    где дама вкопалась,

    а где девица.

    «Такого любить?

    Да этакий ринется!

    Должно, укротительница.

    Должно, из зверинца!»

    А я ликую.

    Нет его —

    ига!

    От радости себя не помня,

    скакал,

    индейцем свадебным прыгал,

    так было весело,

    было легко мне.

    Невозможно

    Один не смогу —

    не снесу рояля

    (тем более —

    несгораемый шкаф).

    А если не шкаф,

    не рояль,

    то я ли

    сердце снес бы, обратно взяв.

    Банкиры знают:

    «Богаты без края мы.

    Карманов не хватит —

    кладем в несгораемый».

    Любовь

    в тебя —

    богатством в железо —

    запрятал,

    хожу

    и радуюсь Крезом.

    И разве,

    если захочется очень,

    улыбку возьму,

    пол-улыбки

    и мельче,

    с другими кутя,

    протрачу в полночи

    рублей пятнадцать лирической мелочи.

    Так и со мной

    Флоты — и то стекаются в гавани.

    Поезд — и то к вокзалу гонит.

    Ну а меня к тебе и подавней —

    я же люблю!—

    тянет и клонит.

    Скупой спускается пушкинский рыцарь

    подвалом своим любоваться и рыться.

    Так я

    к тебе возвращаюсь, любимая.

    Мое это сердце,

    любуюсь моим я.

    Домой возвращаетесь радостно.

    Грязь вы

    с себя соскребаете, бреясь и моясь.

    Так я

    к тебе возвращаюсь,—

    разве,

    к тебе идя,

    не иду домой я?!

    Земных принимает земное лоно.

    К конечной мы возвращаемся цели.

    Так я

    к тебе

    тянусь неуклонно,

    еле расстались,

    развиделись еле.

    Вывод

    Не смоют любовь

    ни ссоры,

    ни вёрсты.

    Продумана,

    выверена,

    проверена.

    Подъемля торжественно стих строкопёрстый,

    клянусь —

    люблю

    неизменно и верно!


    28-10-2012 Поставь оценку:

     

     
    Яндекс.Метрика