Авторы
Период
  • Новое на сайте
  •  
    Интересное на сайте

    » » » Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Верный Трезор

    Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Верный Трезор


    (*) Сверка не произведена, источник электронной публикации: OCR & spellcheck by HarryFan, 16 February 2001. Скан с книги: "М.Е.Салтыков-Щедрин. Помпадуры и помпадурши". М., "Правда", 1985.

    --------------------------------------------------------------------------------

    Верный Трезор

    Служил Трезорка сторожем при лабазе московского 2-й гильдии купца

    Воротилова и недреманным оком хозяйское добро сторожил. Никогда от конуры

    не отлучался; даже Живодерки, на которой лабаз стоял, настоящим образом не

    видал: с утра до вечера так на цепи и скачет, так и заливается! Caveant

    consules! [Пусть консулы будут бдительны! (лат.)]

    И премудрый был, никогда на своих не лаял, а все на чужих. Пройдет,

    бывало, хозяйский кучер овес воровать - Трезорка хвостом машет, думает:

    "Много ли кучеру нужно!" А случится прохожему по своему делу мимо двора

    идти - Трезорка еще где заслышит: "Ах, батюшки, воры!"

    Видел купец Воротилов Трезоркину услугу и говорил: "Цены этому псу

    нет!" И ежели случалось в лабаз мимо собачьей конуры проходить, непременно

    скажет: "Дайте Трезорке помоев!" А Трезорка из кожи от восторга лезет:

    "Рады стараться, ваше степенство!.. хам-ам! почивайте, ваше степенство,

    спокойно... хам... ам... ам... ам!"

    Однажды даже такой случай был: сам частный пристав к купцу Воротилову

    на двор пожаловал - так и на него Трезорка воззрился. Такой содом поднял,

    что и хозяин, и хозяйка, и дети - все выбежали. Думали, грабят; смотрят -

    ан гость дорогой!

    - Вашескородие! милости просим! Цыц, Трезорка! Ты это что, мерзавец? не

    узнал? а? Вашескородие! водочки! закусить-с.

    - Благодарю. Прекраснейший у вас песик, Никанор Семеныч!

    благонамеренный!

    - Такой пес! такой пес! Другому человеку так не понять, как он

    понимает!

    - Собственность, значит, признает; а это, по нынешнему времени, ах как

    приятно!

    И затем, обернувшись к Трезорке, присовокупил:

    - Лай, мой друг, лай! Нынче и человек, ежели который с отличной стороны

    себя зарекомендовать хочет, - и тот по-песьему лаять обязывается!

    Три раза Воротилов Трезорку искушал, прежде чем вполне свое имущество

    доверил ему. Нарядился вором (удивительно, как к нему этот костюм шел!),

    выбрал ночь потемнее и пошел в амбар воровать. В первый раз корочку хлебца

    с собой взял, - думал этим его соблазнить, - а Трезорка корочку обнюхал,

    да как вцепится ему в икру! Во второй раз целую колбасу Трезорке бросил:

    "Пиль, Трезорушка, пиль!" - а Трезорка ему фалду оторвал. В третий раз

    взял с собой рублевую бумажку замасленную - думал, на деньги пес пойдет; а

    Трезорка, не будь прост, такого трезвону поднял, что со всего квартала

    собаки сбежались: стоят да дивуются, с чего это хозяйский пес на своего

    хозяина заливается?

    Тогда купец Воротилов собрал домочадцев и при всех сказал Трезорке:

    - Препоручаю тебе. Трезорка, все мои потроха; и жену, и детей, и

    имущество - стереги! Принесите Трезорке помоев!

    Понял ли Трезорка хозяйскую похвалу, или уж сам собой, в силу собачьей

    природы, лай из него, словно из пустой бочки, валил - только совсем он с

    тех пор иссобачился. Одним глазом спит, а другим глядит, не лезет ли кто в

    подворотню; скакать устанет - ляжет, а цепью все-таки погромыхивает: "Вот

    он я!" Накормить его позабудут - он даже очень рад: ежели, дескать,

    каждый-то день пса кормить, так он, чего доброго, в одну неделю разопсеет!

    Пинками его челядинцы наделят - он и в этом полезное предостережение

    видит, потому что, ежели пса не бить, он и хозяина, того гляди, позабудет.

    - Надо с нами, со псами, сурьезно поступать, - рассуждал он, - и за

    дело бей, и без дела бей - вперед наука! Тогда только мы, псы, настоящими

    псами будем!

    Одним словом, был пес с принципами и так высоко держал свое знамя, что

    прочие псы поглядят-поглядят, да и подожмут хвост - куды тебе!

    Уж на что Трезорка детей любил, однако и на их искушения не сдавался

    Подойдут к нему хозяйские дети:

    - Пойдем, Трезорушка, с нами гулять!

    - Не могу.

    - Не смеешь?

    - Не то что не смею, а права не имею.

    - Пойдем, глупый! мы тебя потихоньку... никто и не увидит!

    - А совесть?

    Подожмет Трезорка хвост и спрячется в конуру, от соблазна подальше.

    Сколько раз и воры сговаривались: "Поднесемте Трезорке альбом с видами

    Замоскворечья"; но он и на это не польстился.

    - Не требуется мне никаких видов, - сказал он, - на этом дворе я

    родился, на нем же и старые кости сложу - каких еще видов нужно! Уйдите до

    греха!

    Одна за Трезоркой слабость была; Кутьку крепко любил, но и то не

    всегда, а временно.

    Кутька на том же дворе жила и тоже была собака добрая, но только без

    принципов. Полает и перестанет. Поэтому ее на цепи не держали, а жила она

    больше при хозяйской кухне и около хозяйских детей вертелась. Много она на

    своем веку сладких кусков съела и никогда с Трезоркой не поделилась; но

    Трезорка нимало за это на нее не претендовал: на то она и дама, чтобы

    сладенько поесть! Но когда Кутькино сердце начинало говорить, то она

    потихоньку взвизгивала и скреблась лапой в кухонную дверь. Заслышав эти

    тихие всхлипыванья, Трезорка, с своей стороны, поднимал такой неистовый и,

    так сказать, характерный вой, что хозяин, понимая его значение, сам спешил

    на выручку своего имущества. Трезорку спускали с цепи и на место его

    сажали дворника Никиту. А Трезорка с Кутькой, взволнованные, счастливые,

    убегали к Серпуховским воротам.

    В эти дни купец Воротилов делался зол, так что когда Трезорка

    возвращался утром из экскурсии, то хозяин бил его арапником нещадно. И

    Трезорка, очевидно, сознавал свою вину, потому что не подбегал к хозяину

    гоголем, как это делают исполнившие свой долг чиновники, а униженно и

    поджавши хвост подползал к ногам его; и не выл от боли под ударами

    арапника, а потихоньку взвизгивал: "Mea culpa! mea maxima culpa!" [мой

    грех! мой тягчайший грех! (лат.)]. В сущности, он был слишком умен, чтобы

    не понимать, что, поступая таким образом, хозяин упускал из вида некоторые

    смягчающие обстоятельства; но в то же время, рассуждая логически, он

    приходил к заключению, что ежели его в таких случаях не бить, то

    непременно он разопсеет.

    Но что было особенно в Трезорке дорого, так это совершенное отсутствие

    честолюбия. Неизвестно, имел ли он даже понятие о праздниках и о том, что

    к праздникам купцы имеют обыкновение дарить верных своих слуг. Никаноры ли

    ("сам" именинник), Анфисы ли ("сама" именинница) на дворе - он, все равно

    что в будни, на цепи скачет!

    - Да замолчи ты, постылый! - крикнет на него Анфиса Карповна, - знаешь

    ли, какой сегодня день!

    - Ничего, пусть лает! - пошутит в ответ Никанор Семеныч, - это он с

    ангелом поздравляет! Лай, Треэорушка, лай!

    Только раз в нем проснулось что-то вроде честолюбия - это когда

    бодливой хозяйской корове Рохле, по гребованию городского пастуха, колокол

    на шею привезли. Признаться сказать, позавидовал-таки он, когда эна пошла

    по двору звонить.

    - Вот тебе счастье какое; а за что? - сказал он Рохле с горечью, -

    только твоей и заслуги, что молока полведра в день из тебя надоят, а

    по-настоящему, какая же это заслуга! Молоко у тебя даровое, от тебя не

    зависящее: хорошо тебя кормят - ты много молока даешь; плохо кормят - и

    молоко перестанешь давать. Копыта об копыто ты не ударишь, чтобы хозяину

    заслужить, а вот тебя как награждают! А я вот сам от себя, motu proprio

    [по собственному побуждению (лат.)], день и ночь маюсь, недоем, недосплю,

    инда осип от беспокойства, - а мне хоть бы гремушку кинули! Вот, дескать,

    Трезорка, знай, что услугу твою видят!

    - А цепь-то? - нашлась Рохля в ответ.

    - Цепь?!

    Тут только он понял. До тех пор он думал, что цепь есть цепь, а

    оказалось, что это нечто вроде как масонский знак. Что он, стало быть,

    награжден уже изначала, награжден еще в то время, когда ничего не

    заслужил. И что отныне ему следует только об одном мечтать: чтоб старую,

    проржавленную цепь (он ее однажды уже порвал) сняли и купили бы новую,

    крепкую.

    А купец Воротилов точно подслушал его скромно-честолюбивое вожделение:

    под самый Трезоркин праздник купил совсем новую, на диво выкованную цепь и

    сюрпризом приклепал ее к Трезоркину ошейнику. "Лай, Трезорка, лай!"

    И залился он тем добродушным, заливистым лаем, каким лают псы, не

    отделяющие своего собачьего благополучия от неприкосновенности амбара, к

    которому определила их хозяйская рука.

    В общем, Трезорке жилось отлично, хотя, конечно, от времени до времени,

    не обходилось и без огорчений. В мире псов, точно так же, как и в мире

    людей, лесть, пронырство и зависть нередко играют роль, вовсе им по праву

    не принадлежащую. Не раз приходилось и Трезорке испытывать уколы зависти;

    но он был силен сознанием исполненного долга и ничего не боялся. И это

    вовсе не было с его стороны самомнением. Напротив, он первый готов был бы

    уступить честь и место любому новоявленному барбосу, который доказал бы

    свое первенство в деле непреоборимости. Нередко он даже с тревогою

    подумывал о том, кто заступит его место в ту минуту, когда старость или

    смерть положит предел его нестомчивости... Но увы! во всей громадной стае

    измельчавших и излаявшихся псов, населявших Живодерку, он, по совести, не

    находил ни одного, на которого мог бы с уверенностью указать: "Вот мой

    преемник!" Так что когда интрига задумала во что бы то ни стало уронить

    Трезорку в мнении купца Воротилова, то она достигла только одного - и

    притом совершенно для нее нежелательного - результата, а именно: выказала

    повальное оскудение псовых талантов.

    Не раз завистливые барбосы, и в одиночку, и небольшими стайками,

    собирались во двор купца Воротилова, садились поодаль и вызывали Трезорку

    на состязание. Поднимался несосветимый собачий стон, который наводил ужас

    на всех домочадцев, но к которому хозяин дома прислушивался с

    любопытством, потому что понимал, что близко время, когда и Трезору

    понадобится подручный. В этом неистовом хоре выдавались голоса недурные;

    но такого, от которого внезапно заболел бы живот со страху, не было и в

    помине. Иной барбос выказывал недюжинные способности, но непременно или

    перелает, или недолает. Во время таких состязаний Трезорка обыкновенно

    умолкал, как бы давая противникам возможность высказаться, но под конец не

    выдерживал и к общему стону, каждая нота которого свидетельствовала об

    искусственном напряжении, присоединял свой собственный свободный и

    трезвенный лай. Этот лай сразу устранял все сомнения. Заслышав его,

    кухарка выбегала из стряпущей и ошпаривала коноводов интриги кипятком. А

    Трезорке приносила помоев.

    Тем не менее купец Воротилов был прав, утверждая, что ничто под луною

    не вечно. Однажды утром воротиловский приказчик, проходя мимо собачьей

    конуры в амбар, застал Трезорку спящим. Никогда этого с ним не бывало.

    Спал ли он когда-нибудь - вероятно, спал, - никто этого не знал, и, во

    всяком случае, никто его спящим не заставал. Разумеется, приказчик не

    замедлил доложить об этом казусе хозяину.

    Купец Воротилов сам вышел к Трезорке, взглянул на него и, видя, что он

    повинно шевелит хвостом, как бы говоря: "И сам не понимаю, как со мной

    грех случился!" - без гнева, полным участия голосом, сказал:

    - Что, старик, на кухню собрался? Стара стала, слаба стала? Ну, ладно!

    ты и на кухне службу сослужить можешь.

    На первый раз, однако ж, решились ограничиться приисканием Трезорке

    подручного. Задача была нелегкая; тем не менее, после значительных хлопот,

    успели-таки отыскать у Калужских ворот некоего Арапку, репутация которого

    установилась уже довольно прочно.

    Я не стану описывать, как Арапка первый признал авторитет Трезорки и

    беспрекословно ему подчинился, как оба они подружились, как Трезорку, с

    течением времени, окончательно перевели на кухню и как, несмотря на это,

    он бегал к Арапке и бескорыстно обучал его приемам подлинного купеческого

    пса... Скажу только одно: ни досуг, ни обилие сладких кусков, ни близость

    Кутьки не заставили Трезорку позабыть те вдохновенные минуты, которые он

    проводил, сидючи на цепи и дрожа от холода в длинные зимние ночи.

    Время, однако ж, шло, и Трезорка все больше и больше старелся. На шее у

    него образовался зоб, который пригибал его голову к земле, так что он с

    трудом вставал на ноги; глаза почти не видели; уши висели неподвижно;

    шерсть свалялась и линяла клочьями; аппетит исчез, а постоянно ощущаемый

    холод заставлял бедного пса жаться к печке.

    - Воля ваша, Никанор Семеныч, а Трезорка начал паршиветь, - доложила

    однажды купцу Воротилову кухарка.

    На этот раз, однако, купец Воротилов не сказал ни слова. Тем не менее

    кухарка не унялась и через неделю опять доложила:

    - Как бы дети около Трезорки не испортились... Опаршивел он вовсе.

    Но и на этот раз Воротилов промолчал. Тогда кухарка, через два дня,

    вбежала уже совсем обозленная и объявила, что она ни минуты не останется,

    ежели Трезорку из кухни не уберут. И так как кухарка мастерски готовила

    поросенка с кашей, а Воротилов безумно это блюдо любил, то участь

    Трезоркина была решена.

    - Не к тому я Трезорку готовил, - сказал купец Воротилов с чувством, -

    да, видно, правду пословица говорит: собаке - собачья и смерть... Утопить

    Трезорку!

    И вот вывели Трезорку на двор. Вся челядь высыпала, чтоб посмотреть на

    предсмертную агонию верного пса; даже хозяйские дети окно обсыпали. Арапка

    был тут же и, увидев старого учителя, приветливо замахал хвостом. Трезорка

    от старости еле передвигал ногами и, по-видимому, не понимал; но когда

    начал приближаться к воротам, то силы оставили его, и надо было его тащить

    волоком за загривок.

    Что затем произошло - об этом история умалчивает, но назад Трезорка уж

    не возвратился.

    А вскоре Арапка и совсем изгнал Трезоркин образ из сердца купца

    Воротилова.

    1885


    28-10-2012 Поставь оценку:

     

     
    Яндекс.Метрика